|
Василь Махно
Диалог
" Slave, come to my service!" - "Yes, my master, yes"
Joseph Brodsky
"слуга - он слышит - тебе исполнить приказ суждено
переград на пути не изведать - в тебе иное зерно
в тебе тишина и реки - возникшие из темноты
тебе оставаться с ними - греться в их языках
лучше иди на север - еще запиши приказ
который никто не исполнил - а ныне исполнишь ты"
- мастер - воркует он голубем - и падает плед ночей:
чисел уже не счислить нет от дорог ключей
в золоте каждый палец - точно семейство пчел -
а ты предлагаешь службу - идти в неведомый край
спать - подстеливши камень - который легче пера
я знаю что раб но ныне иные пути предпочел
"слуга - не я выбираю и путь и смысл - и овец
и то что пером священным вписал на ладонь Отец
ведь ты покинул ничто - а значит - в ничто вернешь
ся - но боле жертвовать некем - ты остался один
-хлеб и вино приготовленно - в фляги налей воды
и слышишь - в дороге этой ты должен считать каждый грош"
-мастер - глазами рыбы смотрит вослед шестикрыл
он посланник и жертва - зерно золотой икры -
он мне прошептал на ухо скривишишь - дороги нет
я так хочу отказаться - шепчет бессильно он -
когда я вернусь - посмотришь - начнется одна из войн
осядут пеплом и дымом военные сорок лет -
"слуга - о себе подумай - не проникайся всем
и выполняй приказ - семь раз отмеряй по семь
связывай нить паутины - слово мое береги
врагов моих образумишь - если тебя не сотрут
в порох - еще пожалуй сыграй что ты просто шут
в блаженных пока еще верят - хотя бы тут помоги"
+++
в теплых мехах нью-йорка - сого лисья причуда
колония здешних чаек следит за каждым приливом
и череда пейзажей возникших из ниоткуда -
фламандская живопись мысли подкрепленная пивом
сидеть у моря - в кафе закрывающимся на зиму
а зима бесконечна - и чаек оркестр в подтвержденье тому
то ли он скулит - а может рыбак по имени симон
розвесил сети - и лодку смолит - и кудлатый пес докучает ему
возможно этот рыбак и зовется симон - а может
ты сам его спросишь об этом - и чайки услышат прибой
и бумажная музыка чаек - и дерева скрип - и щербатый ножик
каким открываешь моллюсков - и чистишь рыбу - тупой
зима всего-то роман с продолжением - теплого меха ворс
абсурдность земного быта мелькнет шальною строкой
свод законов - чтение коих усилит чаиный хор
и тебя - осмотреться вокруг - что так похоже на кон
твой примитивный опыт лишь путает зиму с земным
опытом ощущать тяжесть от пополненья приливов и лет
тебя ничем не утешит - прибудет только одним
слагаемым что нечаянно запуталось в сеть
симона - человека охранняющего кафе - весь день на ногах
чайкам посыплет крошек - зиму долго клянет
он ранодушен к стихам - но не к псалмам - монах
а может любитель чаек - но это тоже пройдет
+++
Возле отделанной мрамором чаши бассейна
отдыхает последний император династии N
полы шелкового халата развевает утренний ветер
и - показалось - вышитые драконы ежеминутно
отлетают
через два года им завершится правление его династии
выружут его детей
поневолят жену
а его сожгут - и пепел развеют с северной дворцовой стены
но пока:
лицо его напоминает врата закрытые на сто тысяч засовов
и никакой ключ не принаджлежит ни супруге ни детям
ни советникам ни полководцам ни наложницам
мысли его ижелания не ведомы никому
В бассейне - в туманном густом молоке плещется
голос немыслимо юной наложницы
- молодой дикой уточки -
- цветенье сливового сада его -
ее первозданный азарт - переливы и крики
- будто вино - придают императору силы
рядом - советник которому не следует верить
в молчанье тугом созерцает сливовую ветку сорванную
еще до рассвета
в туман одиноко заплывшую в вазы медной ладье
советник заслоняет ладонью глаза
когда юная плоть из купели выходит плывя
как разлитый флакон духов
Собирается ветер
император глазами ее проводил до дверей потайного двора
даже стража отводит глаза
чтоб не бросить оружье помчавшись за нею
Советник: северные границы требуют укрепления
Император: северный ветер отдаст семена серым цаплям
Советник: у меня тревожные сны и предчувствия
Император: камни в этом году поросли жабьим мхом было много зеленых дождей
Советник: подари мне эту наложницу
Император: возьми ибо цветенье сливовое вот-вот опадет
и это была последняя просьба советника
+++
сыплет корм Поднебесной владыка для кур
или пыль вытирает с фарфоровых чаш
и стихи написались ( проклятая дурь!)
и пройдут как бамбуковый свет, как мираж.
На границе - полки чужестранцев - и двор
потихоньку собрался в поход - по пятам
вести мышью летучей шуршат - наговор
хуже яда змеиного - ныне и там
катастрофа - а он разрисовывал шелк
по дворцу суматоха неслась - и восток
на лице, будто саблей, высвечивал шов -
иероглиф давнишних походов - цветок
в опустевшем саду - как в подсвечнике свет -
в фолиантах он книжною мышью блуждал
пахнет книгами власть и премудрой сове
кто-то свыше стихи как песок нашептал
бросить без вести все, или саблей своей
паутину рубить - но лишь куры и строчки...
нет, забытся, заснуть, а стихам поскорей
мимо спальни монаршей бежать на носочках
+++
Теплый плащ орехового тела
шпилькой прицеплен прямо к шкирке.
Буква гласная летит несмело.
Проступает глаз луны сквозь дырки.
Алфавит расплетен - только альфа
Плащ сокроет и талант и схиму.
На ветру крылом трепещет арфа
и шиповник надевает зиму,
как кораллы. Память тороплива
здесь твое пристанише, мой сын,
В ухе звон - что стук нетерпеливый
деревяных пальцев о часы
Перевод с украинского Елены Бондаревой
МАРКУ АВРЕЛИЮ
(по мотивам Збигнева Герберта)
Марк, доброй ночи, загаси огонь,
захлопнув книжку. Там, над головою
ядреных звезд серебряная дань
и темный знак незримого сувоя.
Наречий темных, варварских, зверья,
что неподвластны всей твоей латыни,
пустое тело древний страх объял.
Их вера детская неколебима -
они возьмут свое. Шумит прибой,
вода все выше. Рябью буквы пишет
неудержимый логос - а с тобой
в стене из света - темный возглас мыши,
что медно-звонкий днем, в содоме - тьма,
и шебуршить в золе, и тыкаться в ладони,
но шестикрылого неслышный взмах -
и вот бредут колонны павших, конных.
Кто знает что почем, но ты пока
еще побудь, мой Марк, и без надежды
не вздумай дрогнуть - на мече рука,
вот лира, вот слова, и всё как прежде,
астроґном выдаст, звездам несть числа,
их перечень закинь в траву, и камень
твоих садов, и тень реки тепла,
и выплачься, прикрывши тень руками.
. . .
Император Китая кормит дворцовых кур,
вытирает пыль с фарфоровых нежных чаш,
вот стихи вчера написались (так, прихоть, дурь)
о бамбуковом свете, осыпающем горный кряж.
На границе чужие полки - и придворный люд
помаленьку пакует манатки - туда-сюда,
как летучие мыши, бесшумно гонцы снуют -
слухи жалят больнее змеи - беда
у порога, а он трогает кисточкой шелк,
чернь уже во дворце - и острый восточный свет
на лице прорезает глубже застывший шов -
иероглиф победных походов минувших лет.
Императорский сад сегодня окрашен в цвет
старых свеч, переплетной шагрени - он книжный червь -пахнет книгами власть и мудрой седой сове
тоже кто-то шепчет стихи с небес, как ручей,
что ж, встречать их как воин - с мечом, иль оставить всё - да, но куры, стихи... наступает ночь,
император ложится на ложе, авось пронесет,
а ворвутся в спальню, так он их погонит прочь.
Перевод Марии Галиной
|
